Предыстория повести «Слёзы Войны»

Когда повесть «Слезы Войны» была написана, я находился в Киеве и решил своим «шедевром» поразить ни много ни мало – журнал "Дніпро". Ну, как же, такое произведение не может оставаться в тени.

Надо отдать должное заместителю главного редактора журнала (уже не помню его имени), он не дал мне коленом под зад за мою наглость, не похоронил моё увлечение в своём кабинете под паркетным полом, а проявил выдержку настоящего интеллигента и пообещал просмотреть повесть.

Через пару дней я приехал к нему опять, чтобы получить вердикт. В успехе я не сомневался, ну, как же, писатель!

Заместитель главного усадил меня за стол. Не торопясь закурил, тогда это ещё разрешалось. Затем очень спокойно произнёс:

– Ну, що я вам можу сказати? Зміст непоганий. Дещо було навіть цікаво читати, але ж граматика!? – Раптом вигукнув він, – Ви граматику в школі вивчали?

– Може хтось і вивчав, а я її скурив.

– Як це?

– Тоді, як її треба було вчити, не було паперу.

Спочатку він навіть слів не знайшов, що мені відповісти. А потім сказав:

– Дякую за правду.

Потом он, не торопясь поднялся, подошёл к открытому книжному шкафу, порылся там среди навала старых книг и журналов, отобрал пару штук потрёпанных книжонок и опять сел за стол:

– Візьміть. Цє мій вам дарунок, але пообіцяйте, що ви їх хоча б прочитаєте.

Он пожал мне руку и проводил до выхода.

Выйдя на улицу, я решил посмотреть, что это за книги. Одна из них была "Грамматика русского языка" за 5-й класс, вторая – "Граматика української мови для початкових класів".

Так прошла моя первая наука.

* * *

Над повестью я много работал. Встречался со многими людьми, которые ещё помнили и вспоминали то тяжёлое время. По мере поступления материала повесть начала обрастать новыми фактами. Я позволил себе украсить строгий язык документов некоторыми событиями из обыденной жизни людей, как я себе это представлял и что об этом я слышал.

* * *

Родился и вырос я в Киеве на Михайловском переулке в коммунальной квартире, где проживало пять семей. Каким-то чудом мы мирились одним туалетом, одной кухней, где стояли вдоль стен пять столиков. Газа ещё не было. Это уже потом явилось это чудо. Посреди кухни была громадная плита, которую топили дровами. У всех были кирогазы и примусы. Аромат жареных котлет с луком пронизывал все уголки помещения и вырывался через открытое окно во двор. С других кухонных окон запах борща, ухи – вообще того, что сегодня готовили. Сколько я себя помню, я был всегда голодным и эти запахи мне не мешали жить, наоборот, я ими наслаждался.

На кухне всегда было много людей и можете себе представить, что там можно было услышать. Телевизоров тогда ещё не было. По вечерам люди выходили из душных квартир со своими стульями, усаживались возле парадного и вспоминали об оккупационном времени, благо это ещё было свежо в памяти. Я не буду лукавить и говорить, что я эти разговоры слушал внимательно, но что-то уже тогда отложилось в моём сознании. Да и здания бывшего гестапо и Полицейской управы были – вот они, рядом.

С детства меня окружали люди, которые много рассказывали о фашистской окупации, о войне, о зверствах фашистов и полицаев. О взорванном Крещатике и Успенском соборе упоминали, разве то, что это была работа немцев. И все в это верили. Ну, у кого ещё было такое варварское отношение к чужой культуре? Конечно же у немцев.

О расстрелах в Бабьем Яру впервые я узнал ещё будучи школьником.

Мне попал в руки какой-то номер Киевской газеты, где были фамилии членов комиссии по расследованию уничтожения людей в Бабьем Яру. Я тогда учился в средней школе No 6 на Правительственной площади (теперь её там уже нет). И вот, в этой газете я обнаружил в списках членов городской комиссии по обследованию Бабьего Яра, имя директора нашей школы – Бурыченко Нины Ивановны.

Второе упоминание про Бабий Яр произошло тоже в детстве. Помню, как запустили в эксплуатацию троллейбусный маршрут No 4 на Лукъяновку, затем No 16 на Сырец и Бабий Яр стал уже более доступным.

Как-то в перерыве между надоевшим уже дворовым футболом и прятками, кто-то из пацанов подбросил идейку покататься на троллейбусе и побывать в Бабьем Яру. А чтобы усилить наше желание подлил соус: – «Я слышал, как моей матке рассказывала соседка, что там немцы расстреливали евреев. А у них было много золота. Даже сейчас ручей в Яру вымывает из земли золотые кольца. Айда, пацаны, искать золото».

По-моему, с того дня я перестал быть атеистом. Не иначе, как Божия рука меня остановила от такого мародёрства. Я уже не помню ездили пацаны за золотом или нет, но я так точно

– НЕТ.

Третье упоминание про Бабий Яр было, когда в 1950 году умер наш отец. Хоронили его на Лукъяновском кладбище. Это был загород. На кладбище наша соседка сказала: Вот и Бабий Яр через дорогу. Теперь они с Дорочкой и бабушкой Идой будут рядом навсегда.

Закончив школу, я начал работать грузчиком на заводе имени Артёма. Каждый день мы грузовиками вывозили производственный мусор на Сырец и в Бабий Яр. Помню, там было даже какое-то озеро, которое близлежащие заводы постепенно засыпали заводскими отходами. Затем там построили жилые дома и стал массив называться Сырецким.

И уже в сознательном возрасте я побывал на митинге возле памятника жертвам Бабьего Яра. Меноры ещё не было. Тогда же я услышал на стихийном митинге выступление писателя Виктора Некрасова и его историческую фразу:

 - Здесь расстреливали евреев только за то, что они были евреями.

С тех пор всегда, когда у меня была возможность (я тогда работал на рефрижераторных поездах, потом длительное время плавал на судах дальнего плавания) я прихожу в Судный день на Лукъяновское кладбище и Бабий Яр.

Вот такая предыстория написания повести "Слёзы войны".

* * *

Саму же повесть писал не я. Это писала моя душа. Моя рука только выполняла её волю. Когда перечитываю некоторые глáвы, даже сейчас, меня, простите, душат слёзы, и я их не стесняюсь. А иногда на меня нападает смех потому что, в любых жизненных ситуациях смех и слёзы идут рядом. Плачу не только по погибшим родителям, я их, почти, не помню. Плачу по тем, у кого фашисты забрали жизни только за их национальность. Я знаю, что повесть ещё не окончена. Каждый раз в голове что-то появляется новое и я сажусь за стол и что-то добавляю, исправляю. И это нормально.

 

Сергей Горбовец